Выпуск 40 (57)
Когда мы были на выставке «Цветы. Символ красоты» в Третьяковской галерее, то увидели указатель на еще одну выставку в том же новом корпусе — картины В.Э.Борисова-Мусатова. В тот же день идти на эту выставку не было ни времени, ни сил, но факт запомнили. И вскоре собрались и на нее.
Я, честно говоря, о художнике знала не то чтобы много. Была на его могиле в Тарусе — помните, знаменитый памятник «Спящий мальчик». Самые широко известные картины — «Водоем», портрет Надежды Станюкович, автопортрет с сестрой — видела.
Но и только. Однако то, что я видела, мне очень нравилось. И отзывы о выставке были хорошие. Так что надо пойти, тем более что на выставку привезли много картин из разных областных центров и частных коллекций — где их еще увидишь?
В залах — приглушенный свет, пыльно-сиреневые стенки-перегородки, на которых вольно размещены работы Виктора Эльпидифоровича (вот такое у него интересное отчество, да).
Поразило меня то, что ранние его работы практически полностью лишены людей. Цветы, фотографически скомпонованные пейзажи с веточками, листиками, деревьями.
Усадебные виды — углы зданий, колонны, дорожки, крылечки. Любимая его Зубриловка — сейчас печальная руина в Пензенской области, а тогда — романтичный светлый мир, пронизанный всеми оттенками зелени.
Если люди и были — то как фигуры, силуэты.
А после Парижа словно прорвало — дамы в пышных юбках, девушки по одной и группами, портреты, портреты, портреты.
И уход в прошлое — от кринолинов 1840-х годов до 18-го века с мужскими атласными панталонами и чулками и складчатыми пышными дамскими платьями.
Без документальной точности — скорее, как фантазия. Особенно яркая фантазия — большая картина «Гармония» с девушками и галантным кавалером, читающим стихи.
Картина окружена множеством эскизов — Борисов-Мусатов тщательно прорабатывал каждую фигуру, даже со второго плана. Около вот этой колоритной старушки мы остановились и слышим за спиной: «Да это же я!» Оборачиваемся и видим коротко стриженую бодрую пожилую женщину. Она нам весело улыбнулась, посмотрела еще раз на «себя» и пошла дальше.
За последние годы, после возвращения из Парижа, художник, кажется, создал больше картин, чем за все предыдущие, а ведь по возвращении жить ему оставалось всего несколько лет.
Но эти несколько лет — время удивительных, полувоздушных, задумчивых «мусатовских девушек», скользящих по картинам среди всех оттенков зеленого…
Цветы, кстати, он не забросил все равно. И в Париже обращался к ним…
И в конце жизни задумал картину «Венки васильков». Сначала планировал с женской фигурой, потом раздумал.
Насчет фотографического взгляда, о котором я упомянула в начале, я не шутила. Борисов-Мусатов один из первых художников обратил внимание на фотографию, купил в Париже «Кодак» и стал не только писать картины, но и снимать.
Как знать, проживи он дольше, может, стал бы не только знаменитым художником, но и фотографом тоже. Но и так он оставил ряд интересных кадров, которые потом превратил в портреты.
Кстати, не надо думать, что он жил в мире призраков и фантазий. Мало того, что увлекся фотографией, так и для энергетиков делал работы — вот, с Ломоносовым, который показывает императрице какие-то опыты с электричеством.
А еще оставил он множество набросков — тушью, карандашом. Целые альбомы, вот их бы в деталях посмотреть. Выложены немного в витринах посреди залов. Вот, например, эскиз к «Реквиему» — посвящению его музе, Надежде Станюкович, рано ушедшей из жизни.
Насквозь белой и прозрачной картиной он прощается с ней.
Словно прощание — и осенний, «левитановский» какой-то пейзаж, в котором узнается Ока в Тарусе — та самая Ока, над которой Борисов-Мусатов и похоронен. Картина 1905 года, «Осень».
А встречает, словно замыкая круг, у входа на выставку его сестра — Елена Эльпидифоровна, верная помощница и постоянная модель — она терпеливо позировала талантливому брату, и ее можно увидеть на множестве его картин и на фото.
Она пережила брата лет на 70, и теперь лежит рядом, тоже в Тарусе, над Окой.
Сделав два круга по залам, — сидеть там тоже негде, так что только на ногах, — мы вышли из этого затененного, романтичного мира. И сразу в глаза — яркая, словно сияющая свеча, колокольня Кадашевской церкви за окном!
И дворик — маленький, уютный. Словно нет вокруг новостроек и перестроек, а есть старый мир Замоскворечья.
Тот самый старый гармоничный мир (хотя в Замоскворечье, если верить Островскому, до гармонии было далеко — но то когда было!), который так старался сохранить в своих картинах из оттенков зеленого лиричный романтик и неугомонный экспериментатор Виктор Борисов-Мусатов. Только от нас от отделен толстым стеклом, и за него — никак.
