Выпуск 44 (61)
Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он как душа неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен
Срастался он под сенью дружных муз.
Куда бы нас ни бросила судьбина,
И счастие куда б ни повело,
Все те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село.
– кто хотя бы на школьных уроках не слышал этого стихотворения Пушкина? Оно написано к 19 октября 1825 года, и, если разобраться, по-настоящему сумело сдвинуть время. С тех пор давно изменился календарь, а мы по-прежнему Днем Лицея называем именно 19, а не 31 октября, как следовало бы по новому стилю. День рождения Пушкина – и тот “переехал” с привычного Александру Сергеевичу 26 мая на 6 июня, а Лицей остался непоколебим.
Высокая и узкая, немного странной формы пристройка к Екатерининскому дворцу в Царском Селе, соединенная с дворцом арочным многоэтажным переходом, – уникальное учебное заведение, основанное в 1810 году по указу императора Александра I (торжественное открытие – как раз 19 октября 1811 года, больше года шла подготовка). Под новый Лицей отдали флигель великих княжон, сестер императора, которые к тому времени почти все разошлись замуж. Месторасположение и очень комфортная (по тем временам) обстановка, вероятно, объясняются тем, что Александр планировал там же обучать своих младших братьев – Константина и Михаила. Но вдовствующая императрица, их маменька, решила, что не годится великим князьям учиться с “простыми” лицеистами – всего-то баронами да князьями. Так идея и угасла, а Лицей остался – чтобы дать миру совершенно удивительных людей.
Обычно экскурсии начинают с парадного зала на 3 этаже – с его пышным убранством и красно-золотой скатертью большого стола, около которого лицеист-Пушкин читал свои стихи и привел в восторг Державина.
Но мне хотелось бы сначала подняться по этой вот винтовой лестнице на самый верх, на 4-й этаж.
Вот в этот коридор с арками. В него выходит 50 дверей – столько комнат было в дортуаре.
Сейчас принято говорить чуть ли не о “спартанских” условиях, в которых держали учеников. Однако друг Пушкина, Иван Пущин, например, совершенно иного мнения: “При всех этих удобствах нам нетрудно было привыкнуть к новой жизни”. Между прочим, детям тогда отнюдь не во всех семьях доставалась отдельная комната, многие делили детскую с несколькими братьями или сестрами, так что такая роскошь, как собственная спальня, для них оказывалась приятным сюрпризом. А об удобстве кроватей я вовсе промолчу – посмотрите сами в любом музее, где есть детская мебель.
К тому же в Лицее предполагался целый штат прислуги – дядьки, кастелянша, гувернеры. Дворянским детям не пристало обходиться собственными силами, чистить свою одежду, менять белье. Квартира гувернера и учителя рисования Чирикова находилась рядом с комнатами лицеистов, над библиотекой, в переходе 4-го этажа. Здесь ученики часто собирались, что-нибудь сочиняли, здесь же был Чириковым написан единственный “детский” портрет Пушкина – вот он, впереди. Пушкин же царапал некоторые вирши прямо на стене.
Пушкинская комната, конечно, тоже сохранена. У них с Пущиным были соседние номера, и они по вечерам переговаривались через стену, благо стены-перегородки были не до потолка.
Однако спускаемся в третий этаж – это собственно учебная часть, с большой аудиторией и специализированными кабинетами.
В этой аудитории учеников рассаживали по успеваемости. Лучшие – ближе к учителю, лодыри и двоечники – на “камчатке” )) Кстати сказать, понятие “двоечник” здесь бы не поняли. Если посмотреть на ведомость, то кажется, что все тут сплошные двоечники.
Однако двойка в Лицее – это примерно то же, что наша четверка. Система была такая: 0 – неуспеваемость, 1 – отлично, 2 – хорошо, 3 – посредственно, 4 – плохо. Пятерок вообще не было. Про нуль и Пушкина в тех же воспоминаниях его друга Пущина есть отличный рассказ:
“В математическом классе вызвал его раз Карцов к доске и задал алгебраическую задачу. Пушкин долго переминался с ноги на ногу и все писал молча какие-то формулы. Карцев спросил его наконец: «Что ж вышло? Чему равняется икс?» Пушкин, улыбаясь, ответил: нулю! «Хорошо! У вас, Пушкин, в моем классе все кончается нулем. Садитесь на свое место и пишите стихи».”
Естественным и точным наукам уделялось довольно приличное время. Посмотреть на кабинеты – с физическими приборами, с образцами камней, с географическими картами… В общем, если ты хоть куда-то годился, то научиться было чему.
Учили и фехтованию, и танцам – на то было отдельное помещение, просторное, чтобы было где развернуться.
Гулять воспитанников выпускали по три раза в день – тоже так неплохо. Гуляли в парке при дворце и в небольшом садике при самом Лицее – том, где теперь стоит памятник Пушкину.
Излюбленным местом у Пушкина – да и у других лицеистов – была библиотека. Я их очень понимаю! Светлая, с высокими окнами, она занимала помещение третьего этажа в переходе. И что-то я сильно подозреваю, что не только богатое собрание книг привлекало их туда, но и возможность смотреть через эти высокие окна на улицу, наблюдая живую жизнь Царского Села.
Скажете – нет? Так вот вам мемуар все того же Ивана Пущина:
“Сидели мы с Пушкиным однажды вечером в библиотеке у открытого окна. Народ выходил из церкви от всенощной; в толпе я заметил старушку, которая о чем-то горячо с жестами рассуждала с молодой девушкой, очень хорошенькой. Среди болтовни я говорю Пушкину, что любопытно бы знать, о чем так горячатся они, о чем так спорят, идя от молитвы? Он почти не обратил внимания на мои слова, всмотрелся, однако, в указанную мною чету и на другой день встретил меня стихами:
От всенощной, вечор, идя домой,
Антипьевна с Марфушкою бранилась;
Антипьевна отменно горячилась.
«Постой, — кричит, — управлюсь я с тобой!
Ты думаешь, что я забыла
Ту ночь, когда, забравшись в уголок,
Ты с крестником Ванюшею шалила?
Постой — о всем узнает муженек!» —
«Тебе ль грозить, — Марфушка отвечает, —
Ванюша что? Ведь он еще дитя;
А сват Трофим, который у тебя
И день и ночь? Весь город это знает.
Молчи ж, кума: и ты, как я, грешна,
Словами ж всякого, пожалуй, разобидишь.
В чужой… соломинку ты видишь,
А у себя не видишь и бревна».
«Вот что ты заставил меня написать, любезный друг», — сказал он, видя, что я несколько призадумался, выслушав его стихи, в которых поразило меня окончание. В эту минуту подошел к нам Кайданов, — мы собирались в его класс. Пушкин и ему прочел свой рассказ.
Кайданов взял его за ухо и тихонько сказал ему: «Не советую вам, Пушкин, заниматься такой поэзией, особенно кому-нибудь сообщать ее. И вы, Пущин, не давайте волю язычку», — прибавил он, обратясь ко мне. Хорошо, что на этот раз подвернулся нам добрый Иван Кузьмич, a не другой кто-нибудь”.
Всякие ехидные эпиграммы и розыгрыши – это был конек Пушкина, ему покоя не было, если кого-нибудь не высмеет, хотя и по-дружески. Правда, такими дружескими шуточками он умудрился довести бедного Кюхлю – Вильгельма Кюхельбекера – до того, что тот побежал топиться. Утопиться не утопился, а итогом стала карикатура, где преподаватели вылавливают его из пруда.
Впрочем, там все были хороши – подшучивали друг над другом, бывали и ссоры, и что угодно. Но не могу назвать ни одного лицеиста, который бы вспоминал эти шесть лет как каторгу (о нынешних школах такого, увы, не скажешь). Наоборот – практически для всех Лицей стал и вторым домом, и местом, где он нашел настоящих друзей.
Не зря и по сей день, если заходит речь о настоящей, крепкой дружбе, мы вспоминаем пушкинское: “Друзья мои, прекрасен наш союз!”
